гнб цена за метр;www.24buhgalter.ru бухгалтерский учет услуги банка
На главную страницу Лоис М.Буджолд

«Моя роза боится сквозняков…»

Lios Alfary

Написано на "Летний фест'07"


Так ли страшна смерть, как ее описывают? Еще страшнее. Особенно, если рядом в корчах умирает твоя честь.

Молодой адмирал выслушал известие о ее гибели спокойно. Он не скрипел зубами, не выпячивал челюсть и не рвал волос с горя. Только слегка изменился в лице, и глаза сверкнули. Смесью боли и ненависти.

Он отправил убийцу следом, а затем долго, с остервенением отмывал руки. И смотрел в зеркало – на свое изменившееся лицо, на новые морщины и несколько седых прядей. Отныне к нему навсегда пристанет прозвище «Мясник Комарры», но об этом он еще не знал и не позволял себе волноваться о таких вещах.

Были вещи – поважнее.

Он шел между рядами мертвых, закрывая глаза, всматриваясь в лица, распоряжаясь о последних почестях. Те, кто раньше решал судьбу этого недружелюбного к людям мира, сейчас смотрели на него и на Барраяр. Кто с ненавистью, кто со страхом, кто смело и с достоинством. Некоторые даже – с откровенной насмешкой.

Насмешки мертвых переносить тяжелее всего. «Научились брать? Учитесь теперь держать».

- Сэр… - молодой ординарец мнется, неуверенно теребя папку с разноцветными бумажками-памятками. Адмирал Форкосиган оборачивается и смотрит на него тяжелым взглядом. – Тут… сообщение для сенатора Сальвадо.

- Что-то секретное? – голос звучит устало и почти равнодушно.

- Нет, сэр. Уведомление о рождении сына, - и, видя недоумение отразившееся на лице у командующего, ординарец бледнеет и сдавленно пытается пояснить:

- Просто… никто не знает, как его оформлять… ну, после… всего… этого…

У сенатора Сальвадо глаза – замершие, тусклые осколки зеленого бутылочного стекла. «Жизнь и смерть всегда идут рука об руку, верно, адмирал?»

- Оформляйте, как личную корреспонденцию погибших, - пожимает плечами Эйрел Форкосиган. Пора уходить. Скоро объявят об отстранение от дел и трибунале, до него надо успеть завершить так много…

- И принесите мне в кабинет подогретого вина. Здесь чертовски холодно.

*

Отражатель уже скрылся за горизонтом и улицы, парки, дома обволакивает ласковая темень. А звезды светят так ярко и так близко, что кажется – протяни руку и возьмешь себе одну. На память.

- Это нечестно! – мальчишка рыдает так, как будто у него отбирают не право на небезопасную прогулку, а нечто много большее. Нечто очень важное для его детской неоперившейся души. – Ну, почему, почему, Дэвида отец берет с собой, а ты меня – нет?

Дэвид – старше, а мать – непреклонна. В эту ночь ребенку надо спать. Спать крепким сном в доме благонадежных родственников и не мечтать о подвигах. Тем более – о глупых кровавых подвигах во имя Идеи.

Детям нельзя на войну: взрослые играют, а дети – нет.

- Ты подрастешь, Рей, - мама садится рядом с ним и успокаивающе ерошит непослушные светлые волосёнки. – Ты подрастешь, и я всегда буду брать тебя с собой.

- Всегда-всегда? – недоверчиво переспрашивает он.

- Всегда-всегда. Ты мне будешь помогать. Это будут сложные и трудные задания, но ты справишься, я уверена…

Взрослые так легко дают обещания детям. Просто – они ведь не собираются их исполнять.

Они ведь даже не думают, что дети это запомнят.

*

Здравствуй, мамочка! Боже, как долго
Я не шел к тебе
И не ступал на порог твой,
Не касался губами подола
И не спал на коленях…
Прости.
Хэй, сестренка! Знаешь, ну что же я раньше
Крепче не обнимал тебя,
Не заплетал твои пряди,
Не собирал твоих таен
И забывал улыбаться…
Прости.
Вечер, милая. Просто давай помолчим вдвоем.
О том, о чем ты не поверишь мне,
О том, что мною не сказано,
И вряд ли уже расскажется
Даже в нелепой песне…
Люблю.

*

Проклятые ботинки с магнитами на подошвах стучат слишком гулко. Когда так бежишь по этим чертовым навесным переходам, с трудом различаешь, как далеко ты оторвался от погони, а это очень важно, ведь ты должен знать: плутать тебе или бежать кратчайшим путем и как можно быстрее.

Но снять их – верный путь поскользнуться, свалиться и остаться калекой. Калекам за решеткой – особенно тяжко.

Рей бежит, перепрыгивая преграды, как будто идет на рекорд, и даже жаль, что это не стадион и в конце пути не зазвучат фанфары, возвещая о будущей медали. На бегу он смакует эту удивительно смешную мысль и тихо смеется. Дыхание почти не сбивается – молодой организм способен перенести такую нагрузку.

Скоро финиш.

На финише почти наверняка его уже ждут барраярские ищейки. Рей вспоминает план окружающих зданий. И там кажется есть удобная ветка канализации, пока они сообразят, что «чистоплюй»-комаррец спрыгнул в люк и ушел, пройдет время и, очень может быть, он действительно уйдет.

«Пусть мне повезет. Боже, пусть мне повезет, как везло до этого».

Ему везет: за очередным витком «беговой дорожки» его ждет аэрокар с распахнутой дверью, и знакомый голос отрывисто командует:

- Садись.

Он улыбается и впрыгивает внутрь. Кар срывается с места.

- Хороший взрыв, - довольно говорит он товарищу. – Кислорода почти не потратили. Надо будет заказать у Киры еще парочку таких «подарков».

Ушли.

*

Он хорошо помнит этих людей. Да, оккупанты, да, почти наверняка – хладнокровные мерзавцы и сволочи, но он боится смерти и терпеть не может ее дурно пахнущий оскал. А тут – пришлось…

Если бы Нита не упала тогда, подвернув ногу, может быть, все обошлось бы без этого. Но Нита упала, и хотя все инстинкты орали о том, что ее надо бросать и сматываться поскорее, следом за остальными, что она отобьется сама – она знает, что делать; он развернулся и побежал ее вытаскивать. А потом были крики. Был панический страх двух загнанных в капкан зверенышей, и кто из них первым тогда придумал бросить в коридорную шахту гранату? Разве сейчас разберешься…

Но решение идти добивать преследователей было его. Неизвестно запомнил ли кто-то из них лица террористов или фоторобот составили по мутным данным уцелевших камер… все дело в том, что он не справился. Убивать не глядя – легче. Бросил или закрепил, нажал на дистанционку и – фьюить! – отлетели души. Тогда было все совсем не так… Стрелять в тех, кто еще дышит, надо уметь. А на истфаке такому не учат – увы!

Из них выжило-то в итоге только двое. Может быть даже, милосерднее было бы их добить, медики долго не могли подобраться из-за груды покореженного металла. Но он не смог. Зажал нос, зажмурил глаза и скрутился комком у ближайшей стены. А потом, с трудом сдерживая рвоту, пополз обратно, к плачущей от страха Ните.

Никогда себе этого не простит.

*

Группа студентов прогуливается по парку. Кто-то катится на роликах, кто-то вышагивает, сохраняя немного напыщенный вид. Говорит один, экспрессивно жестикулируя и время от времени прокручиваясь вокруг своей оси: все ли слышат и слушают? И не прислушиваются ли лишние уши?

- … Они не отдадут Комарру просто так. А военной силой мы ничего не сможем сделать. У нас и раньше-то ее не было, а теперь попытка создать даже плевенькое спортивное общество пресекается в зародыше. Что из этого следует? Что надо действовать постепенно, последовательно – выжимая из них свободу по пунктам. А через некоторое время, мне кажется, даже некоторые барраярцы нам будут помогать. А совсем некоторые – даже сознательно. Потому что вся их общественная система покрыта пылью и паутиной. И проржавела насквозь. Рассыплется в труху, если знать, куда бить...

Рей говорит, и его слушают. Кто-то кивает согласно, а у кого-то глаза загораются жаждой действий.

Это означает, что скоро он будет говорить с ними о куда более практических вещах. Учить закладывать взрывчатку, например.

*

- Ты заниматься вообще думаешь? – Дэвид грохнул тяжелым томом об стол и Рей с трудом разлепил глаза. – Эй, ты, что, спишь?

- Вопрос риторический? – надо же, у него еще осталась капелька иронии? Ну, разве что только для Дэви.

- Что… опять? – в голосе друга прозвучала целая гамма чувств: от скрытого восхищения до негодования. – Черт, у тебя защита скоро, а ты… в «войнушки» играешься.

Рей усмехается. Он устал, он сегодня опять полночи провел, расписывая и рассылая задания на ночь следующую. Стройная система, все связи только у него в голове, потому что аллергия на пентотал – это так удачно… Он качает головой:

- Я буду заниматься, Дэв, прости. Я только немного… туго соображаю сегодня.

Дэвид садится рядом. Он очень давно знает этого упрямого мальчишку и все его ласковые манипуляции окружающими. Он даже знает, что откроет порт-ноут и напишет ему этот чертов раздел, раз уж у Рея так катастрофически не хватает времени на диплом. Он только не знает, почему он никак не может сказать…

- Рей, ну зачем тебе это? Тебя же убьют. Ты сам знаешь, они ищут и давно… Это все равно бесполезно, все ваши действия – сущее ребячество…

- Знаю. Не нуди, будь добр, а?

Они возвращаются к теме диплома, и Рей говорит, а Дэвид слушает, комментирует, поправляет. Земля, Древний Мир, первые две мировые войны – почти ничего не известно, но весьма приятно «ковырять». Главное – безвредно.

- Дэви, - внезапно говорит Рей, и его глаза горят странным, словно слегка отстраненным от реальности, светом. – Можно я тебе оставлю пару файлов со стихами? Будет так жаль, если меня возьмут и сотрут их к чертовой бабушке. Только ты же понимаешь, это опасно… ты вовсе не обязан…

- Оставляй, - шепчет Дэвид. – Оставляй, я передам дальше.

Волосы Рея пахнут гарью. А у разбитых губ – слегка солоноватый вкус.

Но можно не думать об этом. Просто слушать его голос. Просто смотреть в глаза. Просто касаться упругой кожи.

Просто знать, что завтра он уйдет и, может, не вернется. Запоминай, как он выглядит. Вслушивайся в его голос. Бери, пока он еще рядом.

Глупое завтра отнимет его у тебя.

*

Пусть им солнце сияет победно,
Пусть их руки в твоей крови,
Нас хранит рукотворное небо
И совсем немного мечты.
И совсем без прав на ошибки
Мы уходим сгорать в огне.
Подари мне, леди, улыбку, 
Я не знаю, вернусь ли к тебе.
Этот мир, как всегда, безумен,
Зачитал приговор для нас:
Оборви на гитаре струны – 
Спрячь в чехол от неё дарт-ган.
Наши песни все о свободе,
Только петь нам их вслух нельзя.
Помолчи со мной, леди, немного, 
Раз запретны твои слова.
Мы – не рыцари, право слово,
Впрочем, им наша честь не нужна.
Не дадут нам достойного боя,
Расстреляют в тиши утра.
Мы не спросим тебя о победе,
За которую нам умирать.
Поливай цветы, моя леди,
Кто-то ж должен их поливать?

*

На допросе Рей Сальвадо смеялся. Безудержным, сумасшедшим смехом. Что поделать – индивидуальная реакция организма на суперпентотал. Даже в чувство толком не привести.

Рей отлично знал об этой индивидуальной реакции. В первый раз он попал на допрос в барраярскую службу безопасности, когда ему было десять лет. Аккурат на следующий день после смерти матери.

И даже, когда действие препарата закончилось, у него еще осталось немного насмешек для них.

- … и организаторы теракта в Астене?

- Ага. Красиво горело, правда?

Удар.

- Еще раз. Кто?

- У Вас плохо со слухом?

Удар. Из рассеченной кастетом щеки по капле утекает кровь.

Успокаивающий голос второго: - Погодите, сержант, не надо так…. Послушай, твои «товарищи» уже все сказали, нам необходимо только подтверждение…

- Ну, раз так надо – возьмите. И передайте им, чтоб не примазывались к чужим дьявольским замыслам, а то повадились тоже…

На пятый (а может, и на шестой) день допросов случилось нечто из ряда вон выходящее: солдаты приволокли его не в допросную, а в чей-то светлый кабинет. Усадили в полумягкое кресло.

- Могли бы и наручники снять, - просипел Рей и прикрыл глаза. Сквозь жалюзи пробивались солнечные лучи, и ему хотелось спать. Впрочем, ему хотелось спать теперь постоянно.

Сквозь этот призрачный сон он слышал, как офицер СБ докладывает хозяину кабинета и его высокопоставленному гостю, что им удалось выяснить.

- И сколько наших ребят на счету этой группы?

- Сорок два человека.

- Немного, - гость (а он был именно гостем в этом кабинете, хотя, конечно же, не таким, как Рей) сделал выразительную паузу. Его голос отчего-то казался знакомым. – Но достаточно для смертного приговора.

Рей, не просыпаясь, пожал плечами. Неужели они думают, что он не знает об этом?

- Не могу понять. Двадцать лет. Молодость и жажда действий. Блестящие перспективы в университете. При этом – весьма неплохо организованная сеть поставок оружия и деятельности диверсионных групп. Вы – очень странный революционер, господин Сальвадо.

- А я – не революционер, - выспаться ему все же не дадут, а жаль. Тем более, что он узнал эти спокойные и властные интонации в голосе. Этот человек частенько говорил с экранов визоров. «Надо же! Никогда бы не подумал, что буду от него так близко». - Мы никогда не собирались устраивать новую революцию. Это было бы глупо и безрезультатно, - Рей закашлялся. – Опять.

- Месть? – предположил регент императора.

- Это было бы еще глупее. Если бы мы так мстили, Комарра пострадала бы более Барраяра.

- Дискредитация власти на местах? – в игру включается хозяин кабинета. Его спокойный голос звучит на порядок тише голоса гостя, и Рею приходится немного напрячь остатки сознания, чтобы понять вопрос.

- Почти попали. Нам было важно, чтоб вы поняли, что не сможете удержать Комарру, как бы вам не хотелось этого. Мы хотели, чтоб вы вернули ее нам.

Он открывает глаза и смотрит на обоих своих собеседников. Младший офицер СБ, который делал доклад, куда-то делся. «Наверное, стоит за спиной. Контролирует, чтоб я из последних сил не бросился на таких важных шишек». Ему бы сейчас рассмеяться, но – сколько можно? – горло уже устало от смеха.

- Промышленный саботаж, диверсии, распространение листовок, организация полулегальных митингов – все это ради того, чтобы…

- Вы можете торговать нашими товарами. Вы можете сколько угодно бережно охранять ворота П-В-перехода. Но вы никогда не сможете ассимилировать Комарру. Пока не отдадите ее нам. Автономия была бы прекрасным выходом, господин Форкосиган. Мы бы сторговались на этом.

Регент взглянул на парня с некоторым удивлением, то ли от того, что Рей его узнал, то ли от того, что назвал его «господином».

Последнее, впрочем, объяснить просто – его с детства учили быть вежливым. Даже с врагами.

- Вы думаете, что мы все же ассимилируем Комарру? – да, действительно странно слышать такие вещи от комаррского террориста.

- Нет, - Рей смог улыбнуться, наконец. – Это Комарра ассимилирует вас. Но чтоб это случилось, вы должны отдать ее под наше управление. Хотя бы частичное.

Он помолчал. Допрашивающие (нет, он никак не мог поверить в то, что это беседа, а не допрос, просто более мягкий, чем обычно) молчали следом. Они ожидали другого ответа?

Впрочем, у Рея тоже есть один вопрос.

- Знаете, - говорит он почти в беспамятстве, - мне всегда хотелось узнать… я изучал этот вопрос, спрашивал… у кого мог… сравнивал с Вашими дальнейшими поступками…. но почему Вы отдали тот идиотский приказ, а? Они же все равно сдались.

Эйрел Форкосиган прекрасно понимает, о чем спрашивает его мальчишка с усталыми глазами.

- Этот приказ отдавал не я, - говорит он и говорит правду. – Наш политофицер имел полномочия…

- А… ясно, - кивает мальчишка, не дослушав. – Тогда все становится на свои места. Я так и примерно и думал.

В него разряжают обойму не на рассвете, а в два часа пополудни. Впрочем, смерть он воспринимает, как великолепную возможность выспаться. Наконец-то.

*

Я верю, что душа моя – крылата.
Однажды я умру – она взлетит,
Обнимет звезды и вернется в миг
Домой. К единственной моей. К Комарре.

*

- … Несомненно, это было ошибкой по незнанию. Администратор Форталек никогда не читал произведений де Сент-Экзюпери – они популярны на Комаре, но практически не известны барраярцам. Поэтому, утверждая проект, он не понял, что вместо ребенка - героя книги - основой для памятника послужил образ двадцатилетнего Рея Сальвадо. Сын видного общественного деятеля, поэт и не менее политически активный деятель, чем отец, - личность, известная практически каждому комаррцу. Сборник его стихов переиздается уже не первый год, а в несколько «усеченном» виде был издан даже на Барраяре. Его жизнь превратилась в красивую, хотя и неоднозначную легенду. Таким образом, снос памятника спустя семь лет после установки, равно как и арест скульптора, станет чрезвычайно нелогичным и опасным с политической точки зрения поступком. Памятник Маленькому Принцу – это уже почти как Часовня Убиенных. Свидетельство права комаррцев на память.

Дув заканчивает отчет и замолкает. Император Грегор в задумчивости качает головой.

На столе перед ним стоит макет памятника. Скульптор постарался - лицо государственного преступника сияет открытой и немного мечтательной улыбкой, а резная роза у его ног накрыта точной копией Солстайнского купола.

- Но он все же был террористом.

- Но помнят его как поэта. И чтят за то же.

- Понимаю, - император молчит несколько мгновений, размышляя над услышанным. А затем поднимает голову и мягко улыбается: - Знаете, что, коммодор… принесите-ка мне сборник его стихов. Я хочу составить мнение сам. Только желательно – полный.

- При всем моем уважении к Вам, сир, - Дув совершенно серьезен и только в глазах поблескивает какой-то странный огонек, – сборник, лежащий в архиве Службы, не самого хорошего издания. Я бы Вам порекомендовал взять тот, который принадлежит миледи императрице.


август 2007